3. теорІя елІт І полІтичного класу (правлячого) вІльфредо парето та моска гаетано

Теорія еліт Вільфредо Парето. Видатний італійський соціолог, економіст, політичний мислитель, Вільфредо Парето ввійшов в історію світової суспільної думки як один з авторів теорії еліт. Його політичні погляди, еволюціонуючи від лібералізму до теорії насильства, згодом оформилися в цілісну систему, стриж нем якої була теорія рівноваги. Дійшовши висновку, що для аналізу соціально-політичних явищ соціологія і політична економія є недостатньо ефективними, на­магався створити нову «експериментальну соціологію», багатьма ознаками подіб­ну до природничих наук.

Він був противником марксизму і ліберального егалітаризму, вважав, що демок­ратичне правління неминуче переростає у плутократію. В економічній політиці схилявся до ліберальних засад, багато з його економічних міркувань до тепер не втратили своєї актуальності.

Довідка

Вільфредо Парето народився 15 листопада 1848 року в Парижі. Навчався в Туринсь­кому політехнічному інституті, після закінчення якого працював інженером у Флоренції, а з 1870 р. займався підприємництвом. Згодом очолював управління металургійних заво­дів Італії. З 1893 по 1907 рік викладав економіку в Лозаннському університеті. В 1923 р. був обраний сенатором.

Автор праць «Соціалістичні системи» (1902), «Керівництво з політичної економії» (1906), «Трактат із загальної соціології» (1916), «Трансформація демократії» (1921) та ін. Помер 27 серпня 1923 року в Женеві.

Спираючись на економічну теорію рівноваги, автором якої був швейцарський економіст, професор Лозаннського університету Леон-Марі-Еспрі Вальрас (1834— 1910), Парето зосередився на вивченні рушійних сил соціальної системи суспіль­ства, яке, на його думку, є системою, що перебуває у стані динамічної рівноваги під час різноманітних взаємодій. Вважаючи людину матеріальною частинкою, моле­кулою цієї системи, Парето дійшов висновку, що предметом політичної соціології має бути людська поведінка, яка переважно є ірраціональною, тобто сприйняття людьми навколишнього світу не відповідає тому, яким він є насправді, коли люди не можуть раціонально обґрунтувати свої цілі. їх поведінка поділяється на вчинки логічні, цілеспрямовані, якщо між засобами і ціллю простежується логічний зв'я­зок, і нелогічні, інстинктивні, зумовлені людськими почуттями. В реальному житті вони виявляються впереміж. Цілеспрямовані вчинки бувають рідше, поширеніши-ми і більш впливовими на життя є інстинктивні вчинки.

Безпосередньо впливають на життя не всі почуття, а лише ті, що реалізуються в конкретних діях. Нелогічні вчинки базуються на «залишках», або «резидуях» (італ. ге8І<іш) — те, що є незмінним, детермінує людську поведінку. Вони є основою по­чуттів, емоцій, інстинктів, психологічних станів, мають вроджений характер. Це своєрідні біологічні імпульси людей, що визначають їхню соціальну поведінку, які ще називають результативними мотиваційними імпульсами людської діяльності. їх «похідні» або «деривазони» (італ. — <іегіуа8Іопі) є виявом здатності, потреби люди­ни легітимізувати за допомогою логіки свої вчинки (їх мету). Усе це — не що інше як хибна раціоналізація нелогічних учинків.

У суспільстві мотиваційні імпульси перебувають у хаотичному стані. Однак у кожному суспільстві можна виокремити верстви людей, в яких одні імпульси пере­важають над іншими. В. Парето стверджував, що серед 17 форм деривазійних (не­логічних) постулатів найважливішими є ідеологія і вірування.

«Залишки», «резидуї» Парето об'єднав у 6 класів: інстинкт комбінації; постій­ність агрегатів; потреба в демонстрації власних почуттів; інстинкт спілкування; ін­стинкт цілісності індивіда; інстинкт сексуальності. «Резидуї» і «деривазони» взає­модіють, комбінуються, визначаючи соціальні явища і процеси, підтримуючи соціальну систему в стані динамічної рівноваги.

Для сфери політики і забезпечення соціальної рівноваги найважливішими є «за­лишки» 1 і 2 класів. «Залишки» 1 класу (інстинкт комбінацій) найчастіше характер -ні для людей, які досягають успіху, не гребуючи компромісами — громадських ді-ячів-лібералів, підприємців. їм властиві прагнення до інновацій, активність, авантюризм, оригінальність. «Залишки» 2 класу (постійність) притаманні політи-кам-консерваторам, які вважають вищими пріоритетами закон і порядок, готові для їх збереження застосувати силу. їх характеризують прагнення стабільності, спадко­ємності, лояльність до влади, трепетне ставлення до традицій, законослухняність, обережність та ін. «Залишки» 1 і 3 класів змагаються між собою, визначаючи зага­льний плин історії. Однак, оскільки суспільство є системою, що перебуває у стані динамічної рівноваги, суперечності між двома класами «резидуїв» і їх розподіл між соціальними групами реалізуються як цикли — зміна, чергування домінуючих установок та їх носіїв.

Теорію «резидуїв» і «деривазонів» Парето використав для обґрунтування кон­цепцій циркуляції еліт, поділу суспільства на еліту і не еліту (нижчу, керовану страту). На його думку, еліта є в усіх соціумах. Еліта — це ті, «хто має найвищі ін­декси у сфері своєї діяльності», тобто наділені найбільшим особистісним потенціа­лом («резидуєм») для здійснення діяльності у сфері управління суспільством (якщо йдеться про політику). Крім правлячої, Парето виокремлював управлінську еліту. Кожна з цих груп еліт повинна мати достатньо імпульсів до панування, волі до вла­ди. Для підтримання своєї життєздатності еліта мусить бути відкритою до оновлен­ня як завдяки вертикальному переміщенню знизу вгору, так і навпаки. Якщо таке переміщення припиняється, еліта костеніє, піддається ерозії, втрачає свої позиції. Отже, приплив нових сил знизу з достатньою кількістю «резидуїв» є гарантією ста­більності панування еліти. Консервація призводить до формування у нижчих верст­вах власної еліти (оскільки руху вгору немає), яка з часом виростає у потужні рево­люційні групи і скидає панування старої еліти. Звідси висновок: суть політичної революції полягає в зміні правлячої еліти. Керуючись такими міркуваннями, Паре-то обґрунтував закон постійної зміни класу еліт, їх циркуляції по колу.

Кожна еліта має свій стиль панування. «Резидуї» 1 класу зорієнтовані на хит­рість і оману («лисиці»); «резидуї» 2 класу — на силу і порядок («леви»). Обидва вони відповідають двом стратегіям здійснення влади: через взаємодію і компроміси або через насильство. Стратегії (типи управління) здійснюються циклічно, в міру послаблення «резидуїв» та їхніх носіїв. Якщо правляча еліта не вживає заходів про­ти деградації, радикалізації і корупції «лисиць», консерватизму «левів» рекруту­ванням свіжих сил із нижчих страт (кооптація), здатних зберегти необхідні якості й, отже, підтримати необхідний баланс «резидуїв», то може вибухнути революція, внаслідок якої буде оновлено правлячу еліту.

У сфері політики (військово-політичному циклі) діють сильні правителі «ле­ви» і хитрі адміністратори «лисиці». На перших порах правлять «леви», політика яких нерідко призводить до війн, правляча еліта насичена «резидуями» постійно­сті агрегатів (піднесення «резидуїв» 2 класу; домінують лояльність, патріотизм тощо). За політичної стабільності «лисиці» (адміністратори) поступово вливають­ся у правлячу еліту, підриваючи панування «левів» (спад 2 класу «резидуїв»), і позбавляють їх влади. Відтак ситуація повторюється, але зі зміною ролей: спад 1 класу «резидуїв», консервативний заколот «левів», які позбавляють «лисиць» влади силовим методом, що свідчить про піднесення 2 класу «резидуїв». Цикл за­початковується заново.

У сфері економіки (індустріальному циклі) діють «рантьє» — вкладники, «спе­кулянти» — підприємці. Домінуючи у першій фазі циклу, «рантьє» (2 клас «рези-дуїв») орієнтуються на надійну власність, мінімізацію ризику, накопичення, стабі­льний дохід, що призводить до стагнації економіки і наступного її спаду. За таких умов необхідні масштабні зміни, на передній план виходять «спекулянти» (1 клас «резидуїв»). Згодом ризикова діяльність «спекулянтів» спричинює «перегрів» еко­номіки, наростання нестабільності на ринках, хаос, що провокує консервативний заколот «рантьє». Цикл започатковується заново.

Теорію циркуляції еліт Парето використав у праці «Трансформація демократії» для аналізу суспільних змін, зосередившись на особливостях централізованої і де­централізованої влади. За його спостереженнями, централізований режим застосо­вує і силу, і кооптацію, децентралізований — кооптацію. Чим централізованіший режим, тим частіше він застосовує силу. За такого режиму надто великою є небез­пека культу особи, тому прискорення циркуляції еліт можливе не лише завдяки ре­волюціям, а й завдяки стимулюванню структурних змін, тобто реформ.

Для Парето історія — «це не що інше, як кладовище еліт». Циркуляція їх відо­бражає глибокі суспільні процеси, коли правляча еліта не може розв'язати політич­них, соціально-економічних проблем, а традиційні для конкретного суспільства ме­тоди панування уже не розв' язують проблем, а самі еліти перетворюються на гальмо розвитку. Тому соціальна революція, за Парето, — це зміна правлячої еліти по вертикалі.

13 ПЕРШОДЖЕРЕЛ

В. Парето

Компендиум по общей социологии

[...] Социальная гетерогенность и циркуляция различных групп общества Мы уже не раз сталкивались с социальной гетерогенностью, и нам еще придется мно­го ею заниматься, чтобы рассмотреть условия социального равновесия; следует поэтому подготовить почву для ее объяснения, специально порассуждав здесь по данному поводу.

Можно трактовать социальную гетерогенность и циркуляцию различных и рупп об­щества по отдельности, но поскольку в реальности данные феномены взаимосвязаны, то во избежание повторений, вероятно, следует анализировать их вместе. Нравится это не­которым теоретикам или нет, фактически человеческое общество неоднородно; люди ра­зличны физически, морально и интеллектуально. Мы намереваемся исследовать здесь ре­альные феномены, поэтому должны учитывать данное обстоятельство, а также принимать во внимание и другой фактор, а именно что социальные классы не отделены друг от дру­га полностью даже там, где существуют касты, и что в современных цивилизованных на­циях между ними происходит интенсивная циркуляция. Невозможно углубить в должной степени тему, касающуюся различий между многочисленными социальными группами и бесчисленных способов их смешения. Поэтому следует, как обычно, когда нет возможно­сти добиться большего, удовольствоваться меньшим и упростить проблему, с тем чтобы сделать ее более доступной для исследования. Мы будем рассматривать данную пробле­му только в связи с социальным равновесием и попытаемся свести к минимуму количест­во групп и способов циркуляции, объединяя феномены, проявляющие себя тем или иным образом как аналогичные.

[...] Элиты и их циркуляция

Начнем с теоретического определения данного феномена, точного, насколько это во­зможно; затем рассмотрим практические ситуации, необходимые для анализа в первом приближении. Мы пока не касаемся хорошей или плохой, полезной или вредной, похва­льной или достойной порицания природы человеческих характеров; обратим внимание лишь на тот уровень, которым они обладают: низкий, посредственный, высокий, или, то­чнее, на то, какой индекс может быть присвоен каждому человеку в соответствии с вы-шеобозначен-ным уровнем его характера.

Итак, предположим, что в каждой сфере человеческой деятельности каждому инди­виду присваивается индекс его способностей, подобно экзаменационным оценкам. На­пример, самому лучшему специалисту дается индекс 10, такому, которому не удается по­лучить ни одного клиента.— 1 и, наконец, кретину — 0. Тому, кто сумел нажить миллионы (неважно, честно или нечестно),— 10, зарабатывающему тысячи лир — 6, то­му, кто едва не умирает с голода,— 1, а находящемуся в приюте нищих — 0. Женщине, занимающейся политикой, сумевшей снискать доверие влиятельного лица и участвую­щей в его управлении общественными делами, как, например, Аспазия при Перикле, Ме-нтенон при Людовике XIV, Помпадур при Людовике XV, дадим какой-либо высокий ин­декс, например 8 или 9; потаскухе, удовлетворяющей лишь чувственность подобных людей и не оказывающей никакого влияния на управление, поставим 0. Ловкому жулику, обманывающему людей и не попадающему при этом под действие уголовного кодекса, поставим 8, 9 и 10, в зависимости от числа простофиль, которых он заманил в свои сети, и количества вытянутых из них денег; нищему воришке, укравшему один столовый при­бор у трактирщика и к тому же позволившему карабинерам схватить себя, дадим индекс 1. Такому поэту, как Кардуччи,— 8 или 9, в зависимости от вкусов; рифмоплету, декла­мация стихов которого обращает людей в бегство, поставим 0. Что касается шахматистов, то мы могли бы получить более точные индексы, исходя из того, сколько и каких партий они выиграли. И так далее, для всех сфер деятельности человека.

Обратим внимание на то, что речь идет о фактическом, а не о потенциальном состоя­нии. Если на экзамене по английскому языку кто-нибудь скажет: «Если бы я захотел, я смог бы отлично знать английский; я его не знаю, поскольку не хотел его учить», то эк­заменатор ответит: «Мне совершенно не важно, почему вы его не знаете, вы его не знае­те, и я вам ставлю 0». Подобным образом тому, кто сказал бы: «Этот человек не ворует не потому, что он не смог бы, но потому, что он порядочный», мы бы ответили: «Очень хо­рошо, мы воздаем ему хвалу, но как вору мы ставим ему 0».

Некоторые преклоняются перед Наполеоном I, как перед богом, а есть такие, которые ненавидят его как последнего преступника. Кто прав? Мы не хотим отвечать на этот воп­рос, связанный с совершенно другой темой. Каким бы, хорошим или плохим, ни был На­полеон I, он, несомненно, не был кретином, а также малозначимым человеком, каких миллионы; он обладал исключительными качествами, и этого достаточно, чтобы мы по­местили его на высокий уровень, не желая при этом даже в минимальной степени нанести вред решению проблем, связанных с этической оценкой таких качеств и их социальной полезности.

В целом здесь, как обычно, мы воспользуемся методом научного анализа, согласно которому исследуемая тема делится на части и каждая из частей изучается по отдельнос­ти. Необходимо также вместо пунктуального рассмотрения малозначимых вариаций чи­сел обратиться к значимым вариациям крупных классов, подобно тому как на экзаменах отличаются сдавшие экзамен от проваливших его и как в соответствии с возрастом раз­личаются дети, молодежь и старики.

Таким образом мы составим класс тех, кто имеет наиболее высокие индексы в своей сфере деятельности, который мы назовем избранным классом, элитой (elite); подразуме­вается, что граница, отделяющая ее от остального населения, не является и не может яв­ляться точной, подобно тому как неточна граница между юностью и зрелым возрастом, что, однако, не означает, что бесполезно рассматривать эти различия.

[...] Для исследования, которым мы занимаемся,— исследования социального равно­весия — полезно также разделить этот класс на две части; выделим тех, кто прямо или косвенно играет заметную роль в управлении обществом и составляет правящую элиту; остальные образуют неуправляющую элиту.

Например, знаменитый шахматист, конечно, входит в элиту; однако столь же очеви­дно, что его заслуги в шахматах не открывают ему путь к участию в управлении общест­вом; следовательно, если это не связано с какими-то другими его качествами, то он не принадлежит к правящей элите. Любовницы абсолютных монархов часто принадлежат к элите благодаря либо красоте, либо уму, однако лишь некоторые из них, обладавшие к тому же особыми способностями в сфере политики, принимали участие в управлении.

Итак, мы имеем две страты населения, а именно: 1) низшая страта, неэлита, отно­сительно которой мы пока не выясняем, какую роль она может играть в управлении; 2) высшая страта, элита, делящаяся на две части: (а) правящая элита; (Ь) неуправляю-щая элита.

[.. .]На практике не существует экзаменов для определения места каждого индивида в этих стратах; их отсутствие восполняется другими средствами, с помощью своего рода этикеток, которые более или менее достигают данной цели.

Подобные этикетки существуют также и там, где есть экзамены. Например, этикетка адвоката обозначает человека, который должен знать закон, и часто действительно его знает, но иногда не обладает необходимыми знаниями. Аналогичным образом в правя­щую элиту входят люди с этикетками о принадлежности к политической службе достато­чно высокого уровня, например министры, сенаторы, депутаты, начальники отделов ми­нистерств, председатели апелляционных судов, генералы, полковники, однако при этом необходимо исключить тех, кому удалось проникнуть в их ряды, не имея соответствую­щих полученной этикетке качеств.

Таких исключений гораздо больше, чем в случаях с врачами, инженерами или же те­ми, кто стал богатым благодаря своему мастерству, кто обнаружил свой талант в музыке, литературе и т. п., в частности, потому, что во всех этих сферах человеческой деятельно­сти этикетку получает непосредственно каждый индивид, в то время как у элиты часть этикеток передается по наследству, как, например, свя-заные с богатством. В прошлом и в правящей элите были также наследовавшие свое положение, сейчас таковыми являются лишь монархи; однако если наследование в прямом смысле исчезло, то оно все еще сох­раняет свое значение косвенным образом. В ряде стран унаследовавший крупное состоя­ние легко получает назначение сенатором или избирается депутатом, покупая избирате­лей и обольщая их, изображая себя, если это требуется, ярым демократом, социалистом, анархистом. Богатство, родственные связи, отношения играют роль также во многих дру­гих случаях и делают возможным получение этикетки о принадлежности к элите в целом или к правящей элите в частности тем, кто не должен был бы ее иметь.

[...] В случае когда социальной общностью является семья, этикетка главы семьи служит тем, кто в нее входит. В Риме тот, кто становился императором, как правило, включал своих вольноотпущенников в высший класс, более того, часто — в правящую элиту. Впрочем, некоторые или многие из этих вольноотпущенников, участвовавших в управлении, обладали хорошими или плохими качествами, для того чтобы заслужить собственной доблестью этикетку, дарованную цезарем.

[...] Если бы все эти отклонения от основной модели были малозначительными, то ими можно было бы пренебречь, как на практике ими пренебрегают в тех случаях, когда для отправления определенной службы требуется диплом. Известно, что некоторые люди имеют дипломы незаслуженно; но в конце концов опыт показывает, что в общем это об­стоятельство можно не учитывать. По крайней мере можно не учитывать в некоторых ас­пектах — там, где они составляли бы относительно постоянное число, т. е. там, где мало что или ничего не меняло бы пропорцию по отношению к классу в целом людей, облада­ющих его этикеткой, не имея для этого необходимых качеств. Однако реальное положе­ние вещей в нашем обществе, с которым нам приходится сталкиваться, отличается от двух описанных ситуаций. Отклонений не настолько мало, чтобы ими можно было пре­небречь; их число меняется, и отсюда проистекают очень важные для поддержания соци­ального равновесия проблемы; поэтому следует изучать их специально. Кроме того, не­обходимо понять, каким образом смешиваются различные группы населения. Тот, кто из одной группы переходит в другую, приносит с собой, как правило, определенные скло­нности, чувства, предрасположенности, приобретенные в той группе, из которой он прои­сходит; и с этим обстоятельством следует считаться. Подобный феномен в том случае, когда рассматриваются только две группы — элита и неэлита, называется «циркуляция элит» (circulation des elites).

[...] В заключение мы должны прежде всего рассмотреть: 1) внутри одной и той же группы — в какой пропорции с целым находятся те, кто номинально входит в нее, не об­ладая качествами, необходимыми для того, чтобы по праву принадлежать к ней, 2) между различными группами — каким образом происходят переходы из одной в другую и на­сколько интенсивно это движение или же какова скорость циркуляции.

[...] Скорость циркуляции следует рассматривать не только абсолютным образом, но и в ее соотношении со спросом и предложением некоторых элементов. Например, страна, всегда жившая в мире, не нуждается в том, чтобы в правящий класс входило большое чи­сло воинов, таким образом их производство может быть избыточным по отношению к потребности в них. Наступает состояние длительной войны, возникает потребность в бо­льшом количестве воинов; их производство, оставаясь на прежнем уровне, может ока­заться недостаточным для удовлетворения потребности в них. Заметим, кстати, что это было одной из причин гибели многих аристократий.

[...] Не следует путать правовую ситуацию с ситуацией фактической; только последняя, или почти только она, имеет значение для социального равновесия. Существуют много чис­ленные примеры закрытых с точки зрения закона каст, в которые фактически происходят инфильтрации, и часто весьма обильные. С другой стороны, к чему каста, открытая с точки зрения закона, если в реальности отсутствуют условия, позволяющие войти в нее? Если всякий, кто обогащается, входит в правящий класс там, где никто не обогащается, то это ра­вноценно тому, что этот класс закрыт; если обогащаются немногие, то это равноценно сло­жным препятствиям, которые поставил бы закон перед доступом в него. Подобный фено­мен наблюдался в конце существования Римской империи: тот, кто становился богатым, входил в сословие куриалов, однако богатыми становились очень немногие.

С теоретической точки зрения мы должны рассматривать множество групп, на прак­тике нам придется ограничиться наиболее важными. Продолжим последующие рассуж­дения, переходя от простого к сложному.

[...] Высший и низший классы в целом

Самое простое, что мы можем сделать, — это разделить общество на две страты: вы­сшую, в которую обычно входят управляющие, и низшую, где находятся управляемые. Этот факт, а также факт циркуляции индивидов между этими двумя стратами настолько очевидны, что во все времена они доступны даже малоопытному наблюдателю. Начиная с Платона, почувствовавшего эту проблему и урегулировавшего ее искусственным обра­зом, многие рассуждали о «новых людях», «парвеню», и существует огромное количество посвященных им литературных произведений. Постараемся придать более точную форму уже высказанным в общем виде соображениям. Мы упоминали [...] о различном распре­делении остатков в разных социальных группах, и в особенности в высшем и низшем классах. Такая социальная гетерогенность — факт, который очевиден даже при поверх­ностном наблюдении.

[...] Изменения остатков I и II классов, происходящие в социальных стратах, очень важны для установления равновесия. С помощью простого наблюдения обнаружилось, что они происходят в особой форме, а именно в форме изменения чувств, называемых ре­лигиозными, в высшей страте; было замечено, что в одни времена они ослабевали, а в другие — росли и что эти волны соответствовали значительным социальным изменени­ям. Можно описать данный феномен более точным образом, отметив, что в высшей стра­те остатки II класса мало изменяются за один раз, до тех пор пока через определенные промежутки времени они не увеличиваются благодаря массовому пополнению из низшей страты. конце существования Римской республики высшие классы имели весьма слабые религиозные чувства. Они значительно возросли благодаря попаданию в высшие классы людей из низших классов, иноземцев, вольноотпущенников, проникнувших туда в пери­од Римской империи. Новый и значительный рост религиозных чувств наблюдался, когда во времена поздней империи правление перешло к бюрократии, происходившей из низ­ших классов, и к военному плебсу; это было время, когда преобладание остатков II класса проявилось в упадке в литературе, искусстве и науках, а также в нашествии восточных религий, в особенности христианства.

[...] Протестантская реформа XVI в., Английская революция времен Кромвеля, Фра­нцузская революция 1789 г. представляют собой огромные религиозные волны, которые, родившись в низших классах, подавляют скептицизм высших классов. В наши дни Сое­диненные Штаты Америки, где очень интенсивно движение, выносящее наверх индиви­дов из низших классов, представляют нам народ, в котором значительную роль играют остатки II класса. В нем рождается множество странных религий, находящихся в проти­воречии с каким бы то ни было научным сознанием, как, например, «Христианская нау­ка», и существуют лицемерные, навязывающие определенную мораль законы, подобные законам европейского средневековья.

[...] В высшей страте общества, элите, номинально присутствуют некие группы лю­дей, порой не вполне определенные, называющие себя аристократиями. В некоторых случаях большая часть принадлежащих к этим аристократиям действительно обладает качествами, необходимыми для того, чтобы в ней оставаться; в других же, напротив, зна­чительное число входящих в аристократии лишены таких качеств. Они могут действовать с большей или меньшей эффективностью внутри правящей элиты или же могут быть ис­ключены из нее.

[...] Первоначально военная, религиозная аристократии, торговцы, плутократия, за небольшими исключениями, которые мы не рассматриваем, непременно должны были входить в элиту, и иногда она состояла из них полностью. Победоносный воин, процве­тающий торговец, обогащающийся плутократ являлись в обыденном смысле именно лю­дьми высшего уровня, каждый в своем деле. Тогда этикетка соответствовала действите­льному качеству; но затем, со временем, произошел разрыв, часто значительный, а порой очень значительный; в то же время некоторые аристократии, поначалу являвшиеся суще­ственной частью правящей элиты, превратились в конце концов лишь в ее самый незна­чительный элемент, как это в особенности произошло с военной аристократией.

[...] Аристократии не вечны. Каковы бы ни были причины, неоспоримо то, что через какое-то время они исчезают. История — это кладбище аристократий. Афинский демос являлся аристократией по отношению к остальному населению — метекам и рабам; он исчез, не оставив потомков. Исчезли римские аристократии. Исчезли аристократии вар­варов; где во Франции потомки франкских завоевателей? Генеалогии английских лордов очень точны: чрезвычайно малое количество семей восходит к соратникам Вильгельма Завоевателя. В Германии значительная часть современной аристократии происходит от вассалов древних правителей. Население европейских государств значительно выросло за несколько веков на данной территории; совершенно очевидно, что аристократии не росли в такой же пропорции.

[...] Некоторые аристократии приходят в упадок не только в количественном, но и в качественном отношении, поскольку в них ослабевает энергия и изменяются пропорции остатков, благодаря которым они завоевывали власть и удерживали ее. [...] Правящий класс восстанавливается не только численно, но, что более важно, и качественно: благо­даря семьям из низших классов, приносящим энергию и пропорции остатков, необходи­мые для удержания власти. Он восстанавливается также и благодаря тому, что теряет своих наиболее деградировавших членов.

[...] Если один из этих процессов прекратился или, что еще хуже, прекратятся оба, правящий класс придет к упадку, часто влекущему за собой упадок всей нации. Это мощ­ная причина, нарушающая равновесие: накопление высших элементов в низших классах и, напротив, низших элементов в высших классах. Если бы человеческие аристократии были подобны отборным видам животных, которые в течение длительного времени восп­роизводят себе подобных примерно с теми же признаками, история человечества была бы иной.

[...] В результате циркуляции элит. правящая элита находится в состоянии постоян­ной и медленной трансформации, движется подобно реке; сегодня она уже не та, что бы­ла вчера. Время от времени происходят неожиданности и жестокие потрясения, подобные наводнениям; затем новая правящая элита вновь начинает постепенно меняться: река, вошедшая в свое русло, возобновляет обычный путь.

[...] Революции происходят, поскольку с замедлением циркуляции элиты или по ка­кой-либо другой причине в высших стратах общества накапливаются деградировавшие элементы, которые более не обладают остатками, необходимыми для удержания власти, которые избегают применения силы, в то время как в низших стратах возрастает число элементов высшего качества, обладающих остатками, необходимыми для выполнения функции управления, и склонных к использованию силы.

[...] Как правило, в революциях индивиды из низших страт возглавляются отдельны­ми представителями высших страт, поскольку эти последние наделены интеллектуаль­ными качествами, полезными для руководства* борьбой, и в тоже время лишены остат­ков, которые как раз и несут с собой индивиды из низших страт.

[...] Насильственные изменения происходят внезапно, и, следовательно, результат не следует немедленно за причиной. В том случае, если правящий класс или нация в течение длительного времени удерживали власть силой и разбогатели, они могут еще некоторое время просуществовать без помощи силы, купив мир у противников и оплатив его золотом или же принеся в жертву завоеванные до того честь и уважение, что, впрочем, также соста­вляет определенный капитал. На первых порах власть удерживается с помощью уступок, и возникает ложное представление, что это может продолжаться бесконечно. Так, Римская империя периода упадка достигла мирас варварами при помощи денег и почестей; подо­бным же образом Людовик XVI Французский, растратив в кратчайший срок унаследован­ные от предков любовь, уважение, почтение по отношению к монархии, смог стать, идя на все большие уступки, королем революции; подобным образом английская аристократия продлила свою власть во второй половине XIX в., вплоть до первых проявлений своего упа­дка, обозначенных, в частности, парламентским биллем начала XX в. [...]

[...] Политический режим

Данный социальный феномен находится в тесной взаимосвязи с феноменом правяще­го класса и во взаимозависимости с другими социальными феноменами.

[...] Как правило, имеются теории совершенно противоположного свойства: полити­ческие, которые придают значение форме и пренебрегают сущностью, и экономические, придающие мало или вообще никакого значения как форме, так и сущности.

[...] Тот, кому важна форма, стремится решить вопрос: «Какая форма политического режима наилучшая?» — вопрос, не имеющий смысла, если не учитывается, к какому об­ществу он должен относиться и какую индивидуальную и социальную пользу хотят обоз­начить неопределенным термином «наилучший». Хотя иногда об этом и догадывались, рассмотрение формы политического режима порождало бесконечные деривации, которые лежат в основе различных мифов, ничего не значащих с точки зрения логико-экспериментальной, однако имеющих огромное значение как внешние проявления чувств, побуждающих людей к действиям. Отмеченное отсутствие экспериментальной основы не мешает рассмотрению пользы, поскольку она и не подразумевается в чисто ло­гически-экспериментальной постановке проблемы (§ 888). Анализ форм политического режима — предмет специальной социологии; здесь же мы ограничимся лишь поиском сущности, скрытой деривациями, а также изучением связей различных типов структуры правящего класса с другими социальными феноменами.

Как всегда, мы наталкиваемся на словесную преграду. Каково значение термина «демократия»? Если мыограничимся изучением фактов, им обозначаемых, то увидим, что у современных цивилизованных народов, например, наблюдается в целом тенденция к такой форме правления, при которой право издавать законы в значительной мере принад­лежит собранию, избранному большим или меньшим числом граждан, и к тому же как эта власть, так и число избирающих это собрание имеют тенденцию к росту.

За почти одинаковыми у всех цивилизованных народов формами скрывается бо­льшое различие по существу и разные вещи называются одними и теми же словами. На­пример, власть избранного законодательного собрания колеблется от максимальной до минимальной, от палаты депутатов во Франции до Государственной думы в России или японского парламента.

Если оставить в стороне фикцию «народного представительства» и обратиться к существу дела, то обнаружится, что, за небольшими недолговременными исключениями, повсеместно имеется малочисленный правящий класс, удерживающий власть отчасти си­лой, отчасти с согласия класса управляемых, значительно более многочисленного. Прин­ципиальные различия в том, что касается сущности, состоят в соотношении между силой и согласием, а что касается формы, — в способах, с помощью которых применяется сила и достигается консенсус.

Если бы согласие было полным, то применение силы не потребовалось бы (§ 896). Такая крайность никогда не наблюдалась: напротив, есть конкретные случаи противопо­ложной крайности: деспот, сохраняющий власть с помощью своих войск среди враждеб­ного населения, или же иностранное правительство, которое удерживает в подчинении оказывающий ему сопротивление народ. Причину, по которой равновесие гораздо более нестабильно в первом примере, чем во втором, следует искать в наличии остатков разли­чных классов. Сателлиты деспота обладают остатками, существенно не отличающимися от остатков, присущих угнетенному народу; следовательно, отсутствует вера, которая в одно и то же время поддерживала и сдерживала бы использование силы; поэтому сател­литы с легкостью распоряжаются властью как им заблагорассудится, подобно преториан­цам, янычарам, мамелюкам, или же отказываются защищать деспота от народа. Напро­тив, господствующий народ, как правило, имеет обычаи и нравы, иногда даже языки и религии, отличные от тех, что присущи угнетенному народу; следовательно, налицо раз­личие остатков и имеется вера для использования силы. Но она присутствует также и в подчиненных пародах, и это объясняет, каким образом равновесие может быть нарушено.

Именно поэтому господствующие народы стараются ассимилировать подчиненные народы, и, когда им удается осуществить свои намерения, это оказывается наилучшим способом обеспечить себе власть; но часто они терпят поражение, поскольку хотят с по­мощью насилия изменить остатки, вместо того чтобы использовать уже имеющиеся.

Мы уже много раз отмечали, что деятельность правительств тем более эффективна, чем лучше они умеют пользоваться существующими остатками (§ 698); тем менее эффек­тивна, чем меньше они знают о последних, и как правило, неэффективна и тщетна, когда они стремятся изменить остатки насильственным образом. Почти все рассуждения о при­чинах благоприятного или неблагоприятного результата определенных действий прави­тельства основываются в конечном счете на этом принципе.

Использовать чувства, присущие обществу, для достижения определенной цели само по себе ни полезно, ни вредно для общества; польза и вред зависят от цели; если она благоприятна для общества, налицо польза, если она вредит обществу, то — вред. Нельзя также сказать, что когда правящий класс стремится к выгодной для него цели, не беспо­коясь о том, чем она является для подчиненного класса, то этому последнему обязательно будет нанесен вред, поскольку очень многочисленны случаи, когда правящий класс, стремясь лишь собственному благу, заодно делает благо и для класса управляемых. Ис­пользование существующих в обществе остатков является лишь средством и имеет зна­чение настолько, насколько значим результат, к которому оно ведет.

[...] К остаткам как средству, которым располагает правительство, следует добавить интересы, которые иногда являются единственной возможностью изменить остатки. Од­нако одни интересы, не подкрепленные чувствами, являются, конечно, сильным средст­вом для воздействия на тех, у кого преобладают остатки I класса, и, следовательно, на многих из правящего класса, но малоэффективным для тех, у кого преобладают остатки II класса, и, следовательно, на большую часть класса управляемых. В целом в самом общем виде можно сказать, что правящий класс видит свои интересы лучше, чем класс управля­емых, поскольку они у него в меньшей степени завуалированы чувствами, тогда как класс управляемых видит их хуже, поскольку у него этот слой чувств более плотный. Поэтому правящий класс может ввести в заблуждение класс управляемых в целях достижения соб­ственных интересов; однако эти последние не обязательно противоположны интересам класса управляемых, напротив, они часто смыкаются, и, таким образом, обман может оказаться выгодным также и классу управляемых.

[...] На протяжении всей истории, от самых древних царей до современных демокра­тических режимов, средствами правления являются согласие и сила, взятые вместе.

[...] Подобно тому как деривации гораздо более изменчивы, чем остатки, формы, в которых используются сила и согласие, также более изменчивы, чем чувства и интересы, лежащие в их основе; различные пропорции использования силы и согласия в значитель­ной мере завися! от различных пропорций чувств и интересов. Сходство дериваций и форм правления состоит также в том, что те и другие влияют на социальное равновесие меньше, чем чувства и интересы, на которых они основываются, но и это немало.

[...] Правящий класс имеется всюду, даже при деспоте, но предстает он в разных фо­рмах. В абсолютистских правительствах на виду находится лишь монарх, в так называе­мых демократиях — только парламент; но за кулисами держатся те, кто играет сущест­венную роль в реальном правлении, и если иногда они склоняют головы в угоду монархами парламентам, то затем продолжают свою деятельность с упорством и тщате­льностью, добиваясь еще больших результатов. В некоторых случаях монархи и парла­менты даже не догадываются о том, что именно их побуждают делать; еще в меньшей степени это понимает народ-суверен, который верит в то, что он действует в соответст­вии со своей волей, а на самом деле выполняет волю своих управляющих. Иногда это способствовало улучшению социальной жизни и обеспечивало защиту родины, однако очень часто играло на руку лишь интересам управляющих, которые заботились о собст­венной выгоде и выгоде своих сторонников. Одна из основных дериваций, с помощью которых хотят доказать полезность для нации ее власти, состоит в том, что народ может лучше судить об общих проблемах, нежели о специальных. В действительности как раз наоборот, поскольку достаточно поговорить немного с малообразованными людьми, что­бы понять, что они лучше разбираются в специальных вопросах, как правило конкрет­ных, чем в общих, обычно абстрактных. Однако абстрактные вопросы имеют то преиму­щество, что они предоставляют правящим классам повод для извлечения тех выводов, которые им удобны, каким бы ни был ответ, данный на них народом.

[...] Правящий класс неоднороден; он сам имеет некое правительство, главу, некий более узкий класс, комитет, господствующий на практике. Иногда этот факт очевиден, как, напри­мер, в случаях с эфорами4 в Спарте, Советом десяти * в Венеции, фаворитами некоего абсо­лютного монарха, лидерами некоего парламента; иногда он частично скрыт, как в случаях с «Caucus» в Англии, конвентами7 в Соединенных Штатах, «спекулянтами»8, действующими во Франции или Италии. Вследствие склонности к персонификации абстракций или прида­нию им значения объективной реальности многие представляют себе правящий класс в виде одной личности или по крайней мере конкретной организации, с единой волей, осуществля­емой с помощью логических средств и продуманных планов. В действительности правящие классы, как и другие общности, совершают и логичные, и нелогичные действия и в большей степени, чем сознательной волей, руководствуются установленным порядком, который иног­да приводит их куда-либо вопреки их желанию. «Спекулянты» — это люди, которые зани­маются своими делами и, будучи наделены преимущественно остатками I класса, пользуются ими для получения больших прибылей, идя, как и все люди, по линии наименьшего сопроти­вления. Поскольку каждый из них идет по этому пути самостоятельно, то может показаться, что они идут по нему во всеобщем согласии, хотя это не так. Однако часто может оказаться даже, что, движимые силами существующего порядка, частью которого они являются, они следуют по этому пути, отрицая его. Пятьдесят лет назад «спекулянты» не имели ни малей­шего представления о современном положении, к которому их привела собственная деятель­ность; пройденный путь — результат бесчисленного количества мелких акций, каждая из ко­торых определяется соображениями сиюминугнои выгоды; как это происходит со всеми социальными феноменами, он является результирующей неких сил, действующих в обстано­вке определенных взаимосвязей и препятствий. Когда мы, например, говорим, что «спекуля­нты» всегда готовятся к войне, сопровождаемой растущими расходами, мы не хотим утверж­дать, что они делают это сознательно. Вовсе нет. Они готовят войну, всегда связанную с растущими расходами, провоцируя экономические конфликты, поскольку видят в этом пря­мую выгоду; но такая причина, хотя и важна, не является главной; существует другая, более важная, а именно умение воспользоваться присутствующими в народе патриотическими чув­ствами как средством управления. Кроме того, «спекулянты» различных стран конкурируют друг с другом и используют вооружения для того, чтобы добиться уступок от своих соперни­ков. Существуют и другие подобные причины, и все они подталкивают рост вооружений, хо­тя это и не происходит по заранее составленному плану. [...]

[...] Для удержания власти правящий класс использует индивидов из класса управля­емых, которых можно разделить на две категории в соответствии с двумя главными спо­собами, с помощью которых эта власть себя защищает (§ 966): одна — использующая си­лу (наемные убийцы, солдаты, полицейские агенты и т. п.); другая — использующая хитрость (политическая клиентела) . Эти две категории присутствуют всегда; они лишь изменяются в пропорциях, и те, что действуют открыто, отличаются от тех, что действу­ют на деле. Один полюс представлен Римом преторианцев, где реальным и, более того, открытым средством управления была вооруженная сила; другой полюс — Соединенны­ми Штатами Америки, где реальным средством управления являются политические кли-ентелы, внешне почти незаметные. С клиентелами действуют различными способами. Главный — наименее очевидный: правительство проводит интересы «спекулянтов» без какого-либо открытого соглашения. Кроме того, существуют более известные способы (менее важные в социальном плане, но более важные — в этическом) — такие, как поли­тическая коррупция среди избирателей, избираемых, правителей, журналистов и т. д. По­добные средства существовали во все времена, однако они являются именно следствием правления класса, стремящегося управлять страной с помощью хитрости, и поэтому все попытки сдерживать ее применение остаются тщетными. Наши демократии во Франции, Италии, Англии, Соединенных Штатах все более склоняются к демагогическим плуток­ратическим режимам и, возможно, таким образом продвинутся к некоей радикальной трансформации, подобной тем, что наблюдались в прошлом.

Использование этих средств требует расходов, занекоторым исключением, как, на­пример, ситуация с почестями, которые может предоставить правительство. Следовате­льно, недостаточно хотеть их использовать, нужно также иметь такую возможность, что отчасти зависит от производства богатства, а оно в свою очередь связано и с тем, как ис­пользуются армия и клиентелы. Таким образом, данная проблема — комплексная и дол­жна рассматриваться с использованием синтеза (§ 977). С точки зрения аналитика, можно сказать, что во многих случаях армии стоят дешевле, чем клиентелы, однако в отдельных случаях эти последние более полезны для производства богатства, и это надо учитывать в синтезе (§ 977).

«Демократическое» развитие находится в тесной зависимости от возрастания средств управления, прибегающих к хитрости и клиентеле, по сравнению с теми, что ис­пользуют силу. В конце существования Республики в Риме как раз наблюдалось противо­речие между этими двумя видами средств, и с переходом к империи победила сила; сего­дня «демократический» режим многих стран можно с некоторой точки зрения определить как феодализм, в значительной мере экономический, где в качестве средства правления используется преимущественно искусство политических клиентел, в то время как воен­ный феодализм средневековья использовал главным образом силу вассалов. Режим, при котором «народ;» выражает свою «волю» (если даже допустить, что она одна) без клиен­тел, клик, столкновений, является несбыточной надеждой и в реальности не существует.

Эти феномены, отмеченные уже многими, обычно определяют как «вырождение демократии», однако никто не может сказать, от какого реального, совершенного или по крайней мере хорошего состояния она отклонилась. Можно сказать, что, когда демокра­тия была оппозиционной партией, на ней не было стольких пятен, сколько она имеет в настоящее время; однако это — общая черта почти всех оппозиционных партий, у кото­рых из-за злых деяний отсутствует если не воля, то возможность осуществлять власть.

Заметьте, что недостатки различных политических режимов могут быть различными, однако в целом в этом отношении ни один из их типов не отличается существенно от других.

Однако, посмотрев на факты немного отстраненно, избавившись, насколько это воз­можно, от партийных, идейных и тому подобных пристрастий, мы увидим, что в сущности, какой бы ни была форма режима, люди, которые управляют, имеют, как правило, опреде­ленную склонность к использованию власти для сохранения своих позиций, а также к зло­употреблению ею для достижения собственных выгод, которые иногда не вполне отличаю­тся ими от партийных выгод и почти всегда смешиваются с национальными. Отсюда вытекает следующее: 1) что с этой точки зрения нет большой разницы между формами ре­жима. Различия содержатся в сущности, т. е. в чувствах народа; там, где он более ли менее честен, правительство также оказывается более или енее честным; 2) что злоупотребления будут тем более масштабными, чем большим будет вмешательство государства в частные дела, поскольку расширится почва для эксплуатации; 3) что правящий класс заботится так­же о том, чтобы присвоить себе имущество других не только из соображений собственной выгоды, но также и для того, чтобы поделиться с теми из класса управляемых, кто обеспе­чивает им власть ак с помощью силы, так и хитростью; 4) что в большинстве лучаев ни пат­роны, ни клиенты вовсе не осознают, что они нарушают моральные нормы, принятые в их обществе, и что, даже когда они это замечают, они легко оправдываются предлогом, что в конечном счете другие делали бы то же самое или что цель оправдывает средства, посколь­ку главной целью для них является сохранение власти. Более того, некоторые из них совер­шенно искренне отождествляют эту цель другой — спасением родины. Среди них могут даже встречаться люди, верящие в то, что они отстаивают честь, мораль, общественное бла­го, тогда как, напротив, своей деятельностью они прикрывают уловки тех, кто стремится к наживе; 5) что правительственный аппарат в любом случае потребляет определенное коли­чество богатства, которое зависит не только от общего количества богатства, относящегося к частной сфере, подверженной вмешательству государства, но также и от средств, исполь­зуемых правящим классом для того, чтобы удержаться у власти, следовательно, от пропор­ций остатков I и II классов в правящем слое и в слое управляемых.

[...] Рассмотрим теперь партии правящего класса. Мы можем разделить их на три ка­тегории: (А) люди, стремящиеся к идеальным целям, следующие определенным строгим правилам поведения; (В) люди, которые добиваются прежде всего блага для себя и своих клиентов. Они подразделяются на: (Вое) люди, которые довольствуются обладанием вла­стью и почестями и оставляют своим клиентам материальные выгоды, и (ВР) люди, до­бивающиеся материальных выгод, как правило денег, для себя и своих клиентов. Первых (А) благосклонно настроенные к партии называют «честными», а противники — «фана­тиками» и «сектантами»; вторых (Вое), как правило, оценивают как честных их друзья и, невзирая на их честность, враги; третьих (ВР) все называют «бесчестными», когда обна­руживаются их грехи, однако друзья заботятся о том, чтобы они не обнаруживались, и готовы при случае отрицать даже очевидное. Обычно (Вое) обходятся стране дороже, чем (ВР), поскольку благодаря их показной честности они делают возможными любые дейст­вия, направленные на то, чтобы отнять у других блага для передачи их политической клиентеле, а некоторые заботятся также и об обогащении собственной семьи. Пропорция этих категорий зависит в значительной мере от пропорции остатков 1 и II классов. В (А) превалируют остатки II класса, в (В) — I, поэтому они более способны к управлению. Ко­гда последние приходят к власти, (А) являются для них своего рода балластом, служащим для того, чтобы придать партии видимость честности. Но гораздо лучше служат (Вое), которых не так-то много, и поэтому партии усиленно ищут их (§ 991). Пропорции остат­ков I и II классов у клиентелы, членов партии, не участвующих в управлении, у избирате­лей соответствуют их пропорциям у правящего класса, у генерального штаба, не совпа­дая, однако, с ними в точности. Только партия, у которой преобладают остатки II класса, может избрать много индивидов категории (А); однако, не сознавая того, она избирает их также из категории (В), поскольку эти последние, хитрые, осторожные, мастера в искусс­тве комбинаций, с легкостью вводят в заблуждение наивных избирателей, у которых в большом количестве присутствуют остатки II класса.

В нашем политическом устройстве следует разделить партии на два больших класса, а именно: (I) партии, сменяющие друг друга в правительстве — когда там находится одна из них, другие оказываются в оппозиции; (II) партии непримиримых, не входящие в пра­вительство. Из сказанного следует, что в партиях (I) будет минимум ндивидов категории (А) и максимум (В) и наоборот — в партиях (II). Это зависит в большой степени от суще­ствующего порядка. За немногими исключениями, депутатами становятся за плату или же за предоставление и обещание значительных услуг; министрами становятся, давая обещание депутатам и заверяя их в стремлении к достижению их собственного блага и блага их политической клиенте-лы. Недостаточно не быть честными; следует с помощью утонченного искусства найти в экономической сфере возможности комбинаций для ока­зания таможенного протекционизма, льгот банкам, трестам, комбинаций в области моно­полий, фискальных реформ и т. п., а в других сферах — комбинаций для распределения почестей, оказания давления на суды и т. п. в пользу тех, кто обеспечивает власть. Имен­но поэтому существующее политическое устройство все более имеет тенденцию к пре­вращению в демагогическую плутократию. Различные партии часто взаимно умалчивают о нечестности друг друга. У всех партий есть свои (А) и свои (В); что касается пропор­ций, несомненно, есть случаи, когда превалируют индивиды типа (А) и, следовательно, партия может считать себя «честной», но во многих других действительно неизвестно, есть ли большая разница между партиями, входящими в правительство, с точки зрения пропорций (А) и (В); можно лишь сказать, что индивидов типа (А) мало. В низших клас­сах населения также в изобилии присутствуют остатки II класса; следовательно, правите­льства и политиканы, движимые материальными интересами, должны притворяться, что они озабочены идеальными целями, и прикрываться покровом честности. Если кого-то поймали с поличным, противники поднимают шум для того, чтобы занять место сопер­ников, намереваясь, однако, когда они сами будут у власти, делать то же самое; партия, к которой принадлежит пойманный, сначала пытается защитить его, а если это оказывается невозможно, то она вышвыривает его, подобно тому как корабль в бурю избавляется от балласта; население приходит в волнение, расценивает как необычайное то, что совер­шенно обычно, и вовсе не замечает того, что данное событие стало следствием выбора, навязанного сложившейся расстановкой сил. [...]

[...] Для того чтобы дать общее представление об этом большом и сложном исследо­вании, рассмотрим некоторые типы правления, известные нам из истории. I) Правитель­ства, использующие главным образом материальную силу и силу религиозных или же других аналогичных чувств. Например, органы управления греческих городов во времена «тираний», Спарты, Римской империи времен Авхуста и Ти-берия, Венецианской респу­блики в последние века ее существования, многих европейских государств XVIII в. Тако­му типу правительств соответствует правящий класс, в котором преобладают остатки II класса по сравнению с остатками 1 класса; циркуляция элиты в общем медленная. Это недорогостоящие правительства, однако они не стимулируют экономическое производст­во, поскольку в соответствии с собственным характером они избегают нового, а также не оказывают посредством циркуляции элит давления на тех, кто обладает инстинктом эко­номических комбинаций. Если, впрочем, подобный инстинкт сохраняется у населения, то может наблюдаться умеренное экономическое процветание (как в Риме во времена ран­ней Империи) при отсутствии препятствий тому со стороны правительства. Однако часто в конце концов такое препятствие возникает, поскольку идеал правительств этого типа — нация с жестким общественным устройством (Спарта, Рим времен поздней Империи, Ве­неция в период упадка). Они могут обогащаться с помощью завоеваний (Спарта, Рим), но, поскольку таким образом не производится новое богатство, подобное обогащение не­избежно оказывается недолговечным (Спарта, Рим). Кроме того, в прошлом такие режи­мы часто вырождались в правительства вооруженной толпы (преторианцы, янычары), способные лишь растрачивать богатство.

[...] II) Правительства, использующие главным образом искусство и хитрость. (Па) Если эти качества обращены прежде всего на то, чтобы воздействовать на чувства, то во­зникают некие теократические правительства, совсем не встречающиеся у нас в настоя­щее время. Вероятно, сюда можно было бы отнести царей в Греции и Италии в период архаики, но их история слишком малоизвестна, чтобы это утверждать. (lib) Если умение и хитрость направлены главным образом на достижение интересов, что, кстати, не означа­ет, что вовсе игнорируются чувства, то возникают правительства, подобные правительст­вам демагогов в Афинах, римской аристократии в различные периоды Республики, мно­гих средневековых республик и, наконец, очень важному типу правительства «спекулян­тов» в наше время.

[...] Правительства подобного рода (II) располагают правящим классом, в котором преобладают остатки I класса по сравнению с остатками II класса, поскольку, чтобы эф­фективно воздействовать посредством умения и хитрости как на интересы, так и на чувс­тва, нужно обладать хорошо развитым инстинктом комбинаций и не быть скованным из­лишней щепетильностью. Циркуляция элиты в подвиде (Па) обычно медленная, а в подвиде (lib) — быстрая, иногда очень быстрая; в правительстве современных «спекулян­тов» она достигает максимума. Правительства подвида (Па) не являются, как правило, дорогостоящими, но они также малопродуктивны; больше, чем другие, они усыпляют на­селение и отнимают у него всякий стимул к экономическому производству. Не используя в значительной мере силу, они не могут восполнить отсутствие такого производства с помощью завоеваний; напротив, они становятся легкой добычей соседей, умеющих испо­льзовать силу; в результате они исчезают или вследствие такого завоевания, или из-за внутреннего разложения. Правительства подвида (lib) дорогостоящи, часто очень дорого­стоящи, но они также и много производят, часто очень много; следовательно, излишек производства может покрывать расходы, что должно обеспечивать процветание страны; но этот излишек по мере роста расходов может также сокращаться и превращаться в определенных условиях и обстоятельствах в убыток. Эти режимы могут вырождаться в слабые правительства, действующие хитростью, над которыми легко одержать победу с помощью насилия, исходит ли оно изнутри или извне; это происходило со многими де­мократическими правительствами греческих городов и сыграло значительную роль в па­дении Римской, а также Венецианской республик.

[...] В действительности имеют место комбинации этих различных типов, в которых преобладает то один, то другой. [...]

[...] Смешение типа и (lib) может присутствовать в правительстве, которое использу­ет преимущественно силу в отношениях с другими странами и искусство во внутренних отношениях. К такому типу приближалось правление римской аристократии в прекрас­ные времена Республики. [...]

Антлогия мировой политической мысли. В 5 т. Зарубежная политическая мысль. ХХ в. Ред. науч. совет: пред. Совета Т. Ю. Семигин и др. — М.: «Мысль», 1997.

Теорія політичного (правлячого) класу Моска Гаетано. Гаетано Моска увійшов в історію політичної теорії і практики як видатний правознавець, соціолог, політолог, автор оригінальної теорії елітизму, державний діяч, який у своїй практи­чній діяльності дотримувався ліберальних засад.

Його політичні погляди з часом трансформувалися від ліберального консервати­зму до радикалізму.

Довідка

Моска Гаетано народився 1 квітня 1858 року в Італії. Навчався в університеті м. Па­лермо, після закінчення якого працював журналістом. 3 1895 по 1923 рік викладав кон­ституційне право в Турині, згодом (до 1933 р.) — у Римі. Брав активну участь у політич­ному житті: 1909—1913 рр. — депутат парламенту, 1914—1916 рр. — член кабінету міністрів, з 1919 р. — сенатор. Автор праць «Теорія урядів і парламентська система», «Сучасні конституції», «Основи політичної науки», «Історія політичних доктрин» та ін. Помер у 1941 р. у Римі.

Спираючись на історичні дослідження політичних інститутів та ідей, на підставі власного досвіду політичної діяльності Моска дійшов висновку, що в усіх суспільс­твах, незалежно від форми правління, існує організована меншість — політичний клас, який формує систему державного управління, керує неорганізованою більшіс­тю, що не бере участі в реальному здійсненні влади, а лише підкоряється їй: «У всіх суспільствах... постають два класи людей: ті, хто править, і ті, ким правлять». Пані­вний клас монополізує владу, використовуючи її переваги. Щоб утримати своє па­нування, він вдається до законних методів і до сваволі. Моска був переконаний, що в процесі вивчення історії, з'ясовуючи сталі політичні тенденції, політологія зможе відкрити політичні закони. Він спростовував загальні пояснення, що їх давали мар­ксисти, теоретики-еволюціоністи і расисти.

Домінування правлячого, тобто політичного, класу («еліти») є законом, дію яко­го засвідчено в усі періоди історії й у всіх частинах світу. На його думку, кожна па­нівна група має певні ресурси чи якості, які високо цінуються або вважаються впливовими в конкретному суспільстві. їх вона активно використовує для зміцнен­ня своєї влади й розширення привілеїв. Це може бути володіння засобами виробни­цтва. Проте Моска не визнавав таких одновимірних пояснень соціальної та полі­тичної влади. Військова сила, священний статус чи управлінська компетентність є також вірогідними підставами для політичного домінування. Еліта прагне, домага­ється спадкового правління, щоб увічнити свою владу. Становлячи меншість, вона діє свідомо і згуртовано. Завдяки цьому їй вдається маніпулювати навіть лібераль­ними демократіями, оскільки вільні вибори потрапляють під контроль партійних еліт, а на офіційні посади традиційно призначають представників правлячих сил. Панівний клас править не лише за допомогою насильства і маніпуляцій, а й за до­помогою ідеології «політичної формули», яка переконує більшість населення в «моральній законності панування еліти».

Моска наголошує, що правлячий клас здійснює свою владу (приймає і реалізує рішення, примушує, наглядає) відповідно до власних інтересів. При цьому він ні­кому не підконтрольний і майже не залежить від електоральних процедур, оскільки є складнішим і масштабнішим, ніж видимі структури публічної політики.

У різні часи Моска неоднаково тлумачив сутність політичного класу. Спершу до правлячого класу він відносив усі правлячі меншини — політичні, економічні, со­ціальні, релігійні, інтелектуальні, технологічні, військові, бюрократичні тощо, а по­літичним класом вважав лише частину правлячого класу, що безпосередньо здійс­нює політичну владу. На різних історичних етапах політичний клас може формуватися за одним чи кількома критеріями: військовим (основний принцип — доблесть), релігійним (святість, сан) і спадковим (походження аристократизму). У високорозвинутих суспільствах дуже важливими є видатні особисті, якості та здіб­ності (меритократія), які за наявності певної кваліфікації уможливлюють виконання державних функцій і входження їхніх носіїв до політичного класу.

Політичний клас не є монолітним. Біля державного керма перебуває небагато осіб, які суттєво впливають на основну частину політичного класу, що є посеред­ником у трансляції наказів і вимог від державних керівників до неорганізованої ма­си, забезпечує наступництво і стабільність. Іноді Моска ідентифікує (ототожнює) політичний клас із державною бюрократією.

Політичний клас обов' язково створює свою політичну формулу — сукупність доктрин, міфів, вірувань, принципів, спрямованих на збереження або зміну існую­чого порядку. Моска виділяв два види таких формул: один ґрунтується на вірі в надприродне (божественне походження королівської влади), другий — на зовніш­ніх, раціональних принципах (народ як джерело влади). Кожна конкретна формула повинна охоплювати якості обох типів (наприклад, джерелом тодішньої італійської монархії проголошувалися божественне провидіння і народна воля), з часом втра­чаючи раціональну складову. Крім того, політична формула мала на меті забезпе­чення однакового розуміння норм і цінностей правителями і народом. Моска також виділяв «нову політичну формулу» — «свобода, рівність і братерство», — наро­джену Просвітництвом і Великою французькою революцією 1789 р., але вважав її нездійсненною через абсолютну невідповідність політико-історичному контексту.

Моска виділив три основні способи здобуття влади політичним класом: спадко­вість, вибори і кооптація (включення в органи влади нових політиків без проведен­ня виборів). Вони повинні відповідати двом вимогам організації правлячого кла­су — автократичній (вищі функціонери підбирають собі заміну із нижчих і, таким чином, влада переходить зверху вниз) і ліберальній (керовані делегують своїх представників на вищі посади функціонерів). Цим принципам відповідають чотири типи державного устрою:

для аристократичного — аристократично-автократичний (влада успадкову­ється) і автократично-ліберальний (відносно великий корпус виборців і політичний клас є одним і тим же);

для ліберального (демократичного) — демократично-автократичний (влада зберігає автократичний характер, хоча правлячий клас формується в процесі вибо­рів) і демократично-ліберальний (корпус виборців численніший, ніж політичний клас, тобто поза правлячим класом існує опозиція, яка має досить широку електо­ральну базу). Загалом демократичний правлячий клас значно більше, ніж будь-хто інший, здатний до різноманітних інновацій, спрямованих на модернізацію політич­ної системи. Періодично до влади приходять правлячі класи, організовані на різних принципах (циркуляція еліт у Парето). Перспективні зміни політичного класу зме­ншують небезпеку перетворення його на закриту касту, якій загрожує виродження, як це сталося з аристократією Давнього Риму, правителями середньовічної Венеці­анської республіки.

Найстабільнішою формою соціально-політичної організації Моска вважав змі­шане правління (частково — автократичне, частково — ліберальне), за якого «ари­стократична тенденція урівноважується поступовим і водночас постійним оновлен­ням правлячого класу» за рахунок обдарованих волею і здібностями до управління представників нижчих соціально-економічних верств суспільства. Попри відкри­тість політичного класу оновлюючим процесам, рівень спадкоємності досить висо­кий. Стабільність суспільства значною мірою забезпечує «середній клас», який є відносно самостійним щодо влади, посідає стійке економічне становище (не бід­

ний, не багатий), характеризується досить високим рівнем освіти і суспільно-політичної активності.

Важливим аспектом еволюції політичного класу Моска вважав моральні почут­тя і юридичний захист, покликані примирити політичну реальність і етичні потреби суспільства, яке прагне уникнути свавілля і беззаконня всепроникної влади і воло­дарів. Моральне почуття унеможливлює егоїстичне свавілля, в основі його — «природне співпереживання» ймовірним жертвам такого свавілля. Воно є критері­єм нормативної кваліфікації політичних режимів, згідно з якою на визнання заслу­говує лише той режим, який найкраще сприяє таким почуттям. Юридичний захист полягає в соціальних, конституційно-правових механізмах, що забезпечують і регу­люють дотримання морального почуття. Це виявляється в рекрутуванні до політич­ного класу нових сил (не завжди кращих, але найпридатніших для управління в конкретній ситуації), що дають йому змогу бути адекватним новим суспільним

умовам.

Моска був принциповим противником заснованих на расизмі елітизму, нацизму і фашизму, в марксизмі вбачав прояв ненависті неімущих до капіталу. Скептично оцінював він і демократію, вважаючи, що її вимоги всезагального виборчого права загрожують принципам лібералізму.

Загалом його теоретичний доробок суттєво збагатив політичне розуміння про­блем соціальної диференціації, влади і демократії.

9

ІЗ ПЕРШОДЖЕРЕЛ

О

Г. Моска

Правящий класс

1. Среди неизменных явлений и тенденций, проявляющихся во всех политических организмах, одно становится очевидно даже при самом поверхностном взгляде. Во всех обществах (начиная со слаборазвитых или с трудом достигших основ цивилизации вплоть до наиболее развитых и могущественных) существуют два класса людей — класс

ятельности политического организма.

В реальной жизни мы все признаем существование этого правящего класса, или по­литического класса, как уже предпочли ранее определить его. Мы все знаем, что в нашей собственной стране, как бы то ни было, управление общественными делами находится в руках меньшинства влиятельных людей, с управлением которых, осознанно или нет, счи­тается большинство. Мы знаем, что то же самое происходит в соседних странах, и в дейс­твительности нам следовало бы попытаться воспринимать окружающий мир организо­ванным иначе — мир, в котором все люди были бы напрямую подчинены отдельной

президента правит влиятельный политик, который обеспечил выборы президента. В осо­бых условиях вместо одного могут быть два или три человека, выполняющие функции верховных контролеров.

Второй факт обнаружить столь же несложно. Каким бы ни был тип политической ор­ганизации, давление, вызванное неудовлетворенностью, недовольством управляемых масс, их чувствами, оказывает определенное влияние на политику правящего, или поли­тического, класса.

Но человек, стоящий во главе государства, определенно не в состоянии был бы управлять без поддержки со стороны многочисленного класса, не мог бы заставить ува­жать его приказы и их выполнять; и, полагая, что он может заставить одного или дейст­вительно множество индивидов — представителей правящего класса осознавать автори­тет его власти, этот человек определенно не может ссориться с данным классом или вообще покончить с ним. Если бы это было возможно, то ему пришлось бы сразу же соз­давать другой класс, без поддержки которого его действие было бы полностью парализо­вано. В то же время, утверждая, что неудовлетворенность масс может привести к сверже­нию правящего класса, неизбежно, как будет показано далее, должно было бы существовать другое организованное меньшинство внутри самих масс для выполнения функций правящего класса. В противном случае вся организация и вся социальная струк­тура будет разрушена.

С точки зрения научного исследования реальное преимущество понятия «правя­щий, или политический, класс» заключается в том, что изменчивая структура правящих классов имеет преимущественное значение в определении политического типа, а также уровня цивилизации различных народов. Согласно принятой классификации форм прав­ления, которая все еще в моде, и Турция, и Россия еще несколько лет назад были монар­хиями, Англия и Италия — конституционными, или ограниченными, монархиями, а Фра­нция и Соединенные Штаты — республиками. Эта классификация основана на том, что в первых двух упомянутых странах верховенство в государстве носит наследственный ха­рактер и глава государства номинально всемогущ; во второй группе стран пребывание во главе государства носит наследственный характер, но власть и прерогативы ограничен­ны; в двух последних странах верховенство ограниченно.

Данная классификация весьма поверхностна. Хотя и Россия, и Турция были абсолю­тистскими государствами, тем не менее между политическими системами правления этих стран мало общего, весьма различны и уровни их цивилизованности и организация пра­вящих классов. На этом же основании режим в монархической Италии ближе режиму в республиканской Франции, нежели режиму в Англии, тоже монархии; существуют также серьезные различия между политической организацией Соединенных Штагов и Франции, хотя обе страны являются республиками.

Как уже говорилось, укоренившаяся традиция давно препятствовала и сейчас стоит на пути научного прогресса в решении данного вопроса. Упомянутая выше классифика­ция, согласно которой формы правления делятся на абсолютные монархии, ограниченные монархии и республики, была разработана Монтескье и должна была заменить классифи­кационные категории Аристотеля, который делил формы правления на монархии, арис­тократии и демократии. То, что Аристотель называл демократией, было просто-напросто аристократией для довольно большого числа членов общества. Сам Аристотель, находясь в положении наблюдателя, видел, что в каждом греческом государстве, аристократичес­ком или демократическом, всегда был один или несколько человек, обладавших преиму­щественным влиянием. В исторический отрезок времени между Полибием и Монтескье многие авторы совершенствовали классификацию Аристотеля, введя в нее понятие «смешанная форма правления». Позднее современная демократическая теория, осново­положником которой был Руссо, исходила из утверждения, что в любом государстве бо­льшинство граждан могут и действительно должны участвовать в политической жизни, а доктрина народного суверенитета все еще властвует над умами многих людей, несмотря на то что современные общественные науки все больше и больше доказывают: принципы демократии, монархии и аристократии действуют одновременно во всяком политическом организме. Мы не перестанем опровергать здесь эту демократическую теорию, поскольку именно в этом а заключается основная задача данной работы. Кроме того, было бы нелег­ко на нескольких страницах разрушить целую систему идей, которая прочно укоренилась в сознании людей. Как точно выразился Лас Касас в своем жизнеописании Христофора Колумба, переучиваться часто труднее, чем учиться.

Тем не менее нам кажется более предпочтительным ответить по этому поводу на возражение, которое может быть выдвинуто прочив нашей точки зрения. Если легко осо­знать, что индивид не может руководить группой, не найдя в ней поддерживающего его меньшинства, то трудно доказывать как непреложный и очевидный факт, что меньшинс­тво управляется большинством, а не наоборот. Но в этом и заключается один из пунктов, столь многочисленных во всех других науках, что первое впечатление о чем-либо проти­воположно тому, что есть на самом деле. В действительности суверенная власть органи­зованного меньшинства над неорганизованным большинством неизбежна. Власть всякого меньшинства непреодолима для любого представителя большинства, который противос­тоит тотальности организованного меньшинства. В то же время меньшинство организо­ванно именно потому, что оно меньшинство. Сто человек, действуя согласованно, с об­щим пониманием дела, победят тысячу не согласных друг с другом людей, которые общаются только один на один. Между тем для первых легче будет действовать согласо­ванно и с взаимопониманием просто потому, что их сто, а не тысяча. Отсюда следует, что, чем больше политическое сообщество, тем пропорционально меньше правящее ме­ньшинство по сравнению с управляемым большинством и тем труднее будет для боль­шинства организовать отпор меньшинству.

Как бы то ни было, в дополнение к большому преимуществу — выпавшей на долю правящего меньшинства организованности — оно так обычно сформировано, что со-екдвляющие его индивиды отличаются от массы управляемых качествами, которые обес­печивают им материальное, ян геллектуальное и даже моральное превосходство; или же они являются наследниками людей, обладающих этими качествами. Иными словами, представители правящего меньшинства неизменно обладают свойствами, реальными или кажущимися, которые глубоко почитаются в том обществе, где они живут.

4. В примитивных обществах, находящихся еще на ранней стадии развития, военная доблесть — это качество, которое быстро обеспечивает доступ в правящий, или полити­ческий, класс. В высокоцивилизованных обществах война — исключительное явление. А в обществах, находящихся на ранних стадиях развития, ее можно по существу считать нормальным явлением, и индивиды, проявляющие «большие способности в войне, легко добиваются превосходства над своими товарищами, а наиболее смелые становятся вож­дями. Это непреложный факт, однако формы, которые он может принимать в зависимос­ти от набора условий, весьма многообразны. Превосходство военного сословия над мир­ным большинством обусловлено перемещением рас и народов, связано с захватом со стороны агрессивной группы относительно мирной части общества. Иногда это действи­тельно так: в качестве примера можно привести Индию после ее захвата ариями, Римс­кую империю после вторжения в нее германцев и Мексику после захвата ацтеками. Од­нако гораздо чаще при определенных социальных условиях возвышение воинственного правящего класса наблюдается там, где нет никаких признаков иностранного вторжения. До тех пор пока [первобытная] орда живет исключительно охотой, все индивиды без тру­да могут стать воинами. В ней, конечно, будут свои лидеры, руководящие племенем, но невозможно обнаружить класс военных, начинающих эксплуатировать и в то же время защищать другой класс, занимающийся мирным трудом. По мере того как племя перехо­дит от занятия охотой к земледелию и пастушеству, наряду со значительным ростом на­селения и обретением большей устойчивости средств социального воздействия происхо­дит более или менее четкое деление на два класса, один из которых занимается преимущественно сельским хозяйством, а другой — военным делом. В таком случае неи­збежно, что класс военных будет шаг за шагом добиваться такого доминирования над другим классом, чтобы иметь возможность довлеть над ним безнаказанно.

Польша дает характерный пример постепенной метаморфозы военного класса в абсо­лютно доминирующий. Первоначально поляки имели ту же организацию сельских посе­лений, которая преобладала среди всех славянских народов. Не существовало различий между воинами и сельскими тружениками, т. е. между знатью и крестьянами. Но после того как поляки заселили широкие равнины, орошаемые водами Вислы и Немана, они на­чали заниматься земледелием. Однако сохранялась необходимость бороться с воинствен­ными соседями, поэтому племенные вожди, или воеводы, собирали вокруг себя опреде­ленное число отборных людей, специальным занятием которых было владение оружием. Эти воины были распределены между различными сельскими общинами, освобождены от сельскохозяйственного труда, но вместе с тем получали свою долю продуктов земли наряду с другими членами общины. Вначале их положение было не слишком привлека­тельным, и иногда сельские жители предпочитали не отказываться от сельскохозяйствен­ного труда, чтобы избежать участия в войне. Однако постепенно по мере укрепления это­го порядка, когда один класс привык к военной деятельности и организации, а другой закалился, работая плугом и лопатой, воины стали знатью и владельцами, а крепостьяне. некогда их сотоварищи и братья. — вилланами и крепостными. Шаг за шагом воины-владельцы повышали свои требования увеличить долю, которую они имели как члены общины, до размеров всей продукции общины за вычетом того, что жизненно необходи­мо для земледельцев; и когда последние пытались бороться с таким насилием, они были силой прикреплены к земле, и все это было характерным проявлением откровенного, яв­ного крепостничества.

В ходе этой эволюции, примерно в 1333 г., король Казимир Великий тщетно пытался обуздать высокомерную наглость воинов. Когда крестьяне явились к нему с жалобами на знать, он ограничился тем, что спросил, нет ли у них палок и камней. Через несколько поколений, в 1537 г., знать вставила всех торговцев в городах продать принадлежащие им имения, и отныне земельная собственность стала прерогативой одной лишь знати. В это же время знать усилила давление на короля, требуя начать переговоры с Римом и устано­вить, что отныне в Польше только знатные люди могут вступать в святые ордена. Это практически полностью тшало горожан и крестьян права на почетные посты и какой бы то ни было социальной значимости.

Такой же процесс мы наблюдаем в России. Здесь воины, входящие в дружину, или охрану, древнерусских князей (ведущих свою родословную от Рюрика), также имели свою юлю от доходов мира (сельских крестьянских общин) как средство существования. Постепенно эта доля увеличивалась. Пока земля была в избытке и работников не хватало, крестьяне часто сами заботились о своей выгоде и переезжали с места на место. Поэтому в конце XVI в. царь Борис Годунов разрешил знати прикрепить крестьян к своим землям, закрепив тем самым крепостное право. Однако вооруженные силы в России никогда не формировались исключительно из знати. Мужики (крестьяне) шли воевать как простые солдаты при дружине. Еще в XVI в. Иван Грозный со;дал стрелецкое войско, которое практически представляло собой постоянную армию, просуществовавшую вплоть до того времени, когда Петр Великий заменил его полками, организованными по западноевро­пейскому образцу. В этих полках члены старой дружины наряду с иностранцами стали офицерами, в то время как мужики составляли основной контингент рядовых.

У народов, только вступивших в земледельческую стадию развития и сравнительно цивилизованных, именно класс военных, вне всякого сомнения, является политическим, или правящим, классом. Иногда владение оружием разрешалось только этому классу, так было в Индии и Польше. Представители класса управляемых при возможности записыва­лись в армию, однако чаще всего как простые солдаты в самые непрестижные подразде­ления. Так, в Греции во время войны с мидянами [персами] граждане, принадлежащие к наиболее состоятельным и влиятельным классам, составляли отборные части (конницу и тяжеловооруженных пехотинцев), а менее обеспеченные сражались как пелтасты, или метальщики из пращи, в то время как рабы, г. е. массы трудящихся, были полностью отс­транены от военной службы. Аналогичную организацию мы обнаруживаем в республи­канском Риме вплоть до Пунических войн и даже до времени Мария; в латинской и гер­манской Европе в эпоху Средневековья; как только что было показано, в России и у многих других народов. По замечанию Цезаря, в его время становым хребтом галльского войска была конница, состоявшая из представителей знати. Эдуи, например, не смогли выстоять против Ариовиста, после того как цвет их конницы был уничтожен в бою.

5. Везде — в России и Польше, в Индии и средневековой Европе — правящие воен­ные классы обладали почти исключительным правом собственности на землю. Земля, как мы уже видели, является основным средством производства и источником благосостоя­ния в странах, не достигших вершин цивилизации. С прогрессом пропорционально уве­личиваются доходы от земли. С ростом населения в определенные периоды рента, в ри-кардианском смысле этого термина, увеличилась, поскольку появились огромные центры потребления — таковыми во все времена были столицы и другие большие города, как древние, так и современные. В результате, если не препятствовали иные условия, проис­ходили важные социальные изменения. Доминирующей чертой правящего класса стало в большей степени богатство, нежели воинская доблесть: правящие скорее богаты, чем храбры.

Основным условием подобной трансформации является то, что социальная организа­ция должна быть упорядочена и усовершенствована до такой степени, чтобы обеспечен­ная публичной властью защита превосходила защиту с помощью неофициальной силы. Другими словами, частная собственность должна быть так защищена реализуемыми на практике действенными законами, чтобы власть самого собственника: стала излишней. Происходит это путем постепенных изменений в социальной структуре, и в результате тип политической организации, который можно назвать феодальным государством, трансформируется в принципиально другой тип, который можно назвать бюрократичес­ким государством. Далее нам следует подробнее проанализировать эти типы, но нужно сразу сказать, что данная эволюция, как правило, заметно облекчается прогрессом средств умиротворения и определенных моральных устоев, являющихся достижениями цивилизации.

Как только осуществляется такая трансформация, богатство создает политическую власть, точно так же, как политическая власть создает богатство. В обществе, достижения определенной степени зрелости, где личная власть сдерживается властью общественной, власть имущие, как правило, богатые, а быть богатым — значит быть могущественным. И действительно, когда борьба с бронированным кулаком запрещена, в то время как борьба фунтов и пенсов разрешается, престижные посты неизменно достаются тем, кто лучше обеспечен денежными средствами.

Есть, безусловно, государства, достигшие высокого уровня цивилизации, основанные теоретически на таких моральных принципах, что, кажется, они препятствуют столь в ча­стной претензии со стороны богатства. Есть и множество других случаев, когда теорети­ческие принципы могут лишь очень ограниченно применяться в реальной жизни. В Сое­диненных Штагах вся власть является прямым или косвенным результатом всеобщих выборов, и во всех штатах существует всеобщее избирательное право для всех мужчин и женщин. Более того, демократия не только характеризует институты, но и влияет в опре­деленной степени на мораль. Богачи чувствуют обычно определенную неприязнь к учас­тию в общественной жизни, а бедняки испытывают неприязнь, выпирая богатых в выбо­рные органы. Но это не мешает богачу быть более влиятельным по сравнению с бедняком, поскольку он может оказывать давление на политиков, контролирующих госу­дарственную администрацию. Это не мешает проводить выборы под звон долларов и не избавляет всю законодательную власть и значительное число конгрессменов от ощуще­ния влияния мощных корпораций и крупных финансистов. [...]

Во всех странах мира все прочие факторы, оказывающие социальное влияние, — ли­чная известность, хорошее образование, специальная подготовка, высокий сан в церков­ной иерархии, общественное управление и армия — всегда доступнее богатым, чем бед­ным. У богатых но сравнению с бедными путь странствий всегда короче, не говоря уже о том, что богатые избавлены от наиболее тернистой и тяжелой части пути.

В обществах, где сильна религиозная вера и главы церкви образуют особый класс, всегда возникает церковная аристократия и получает в собственность более или менее значительную часть богатства и политической власти. Яркими примерами такого поло­жения могут служить Древний Египет (в определенные периоды), брахманская Индия и средневековая Европа. Зачастую священники не только выполняют религиозные функ­ции, но и обладают правовым и научным знанием, образуя класс носителей высочайшей интеллектуальной культуры. Сознательно или бессознательно иерархия священников ча­сто проявляет тенденцию монополизировать обучение и препятствовать распростране­нию методов и процедур, которые облегчают приобретение нового знания. Возможно, именно из-за этой тенденции или отчасти из-за нее мучительно медленно распространял­ся демотический алфавит в Древнем Египте, хотя он был, несомненно, проще иероглифи­ческого письма. Друиды в Галлии были знакомы с греческим алфавитом, но не разрешали записывать их богатую священную литературу, требуя от своих учеников заучивать ее наизусть ценой невероятных усилий. Примером такого рода можно считать употребление мертвых языков, которое мы обнаруживаем в Халдее, Индии, средневековой Европе. Иногда, как в Индии, низы были строго отстранены от постижения знаний Священных книг.

Специальные знания и подлинно научная культура, очищенные от всякой духовно-религиозной ауры, становятся важной политической силой только на высокой ступени цивилизации, и тогда доступ в правящий класс получают лишь те, кто владеет этими зна­ниями. Но и в этом случае не столько знание само по себе обладает политической ценно­стью, сколько его практическое применение на благо власти и государства. Иногда все, что требуется, — это простое овладение механическими процессами, нужными для до­стижения более высокой культуры. Это может быть связано с тем, что на такой основе легче выявить и проверить то умение, которого может добиться кандидат, и тогда оце­нить его и отнести к определенному разряду. Так, в некоторые периоды в истории Древ­него Египта профессия писца открывала дорогу в государственное учреждение и вела к власти, возможно, потому, что для обладания навыками письма иероглифами надо было долго и упорно трудиться. Также и в современном Китае изучение бесчисленных иерог­лифов составляет основу обучения чиновника. В современной Европе и Америке класс, который применяет достижения науки в военном деле, общественном управлении, зани­мает, с социальной и политической точки зрения, наиболее важное положение. В запад­ном мире, так же, как и в Древнем Риме, в целом в привилегированном положении нахо­дятся юристы. Они знают сложное законодательство всех народов в истории цивилизации, и их деятельность становится особо значимой, если знание закона сочетае­тся с ораторским искусством, которое может быть по вкусу современникам.

Существует множество примеров того, как продолжительное руководство военной организацией и гражданским обществом породило и развило у значительной части пра­вящею класса реальное искусство управления, которое лучше любого практицизма или чего-либо другого, порожденного индивидуальным опытом. В таких условиях возникают аристократии функционеров, подобно римскому сенату, венецианским нобилям и в опре­деленной степени английской аристократии. Все эти объединения вызывали восхищение Джона Стюарта Милля, и, несомненно, все три создали правительства, отличавшиеся хо­рошо продуманной политикой, большой устойчивостью и дальновидностью. Данное ис­кусство управления — это не политическая наука, хотя время от времени и использует ее некоторые постулаты. Однако, даже если сейчас искусство управления престижно 1 ля определенных классов, долго выполнявших политические функции, оно не служило ни­когда общепринятым критерием привлечения на государственную службу людей, дале­ких от нее по своему социальному положению. Более того, степень овладения индивидом искусством управления определить, кроме исключительных случаев, весьма сложно, если индивид не проявляет его на практике.

В некоторых странах мы находим наследственные привилегированные касты. В таких случаях правящий класс явно ограничен числом семейств, и рождение является единственным критерием, определяющим принадлежность к нему. Примеров тому чрез­вычайно много. Нет практически страны с продолжительной историей, в которой не было бы в то или иное время наследственной аристократии. Мы обнаруживаем ее в определен­ные периоды в Китае и Древнем Египте, в Индии, Греции до войны с мидянами, в Древ­нем Риме, у славянских народов, у латинов и германцев в эпоху Средневековья, в Мекси­ке в период открытия Америки и в Японии еще несколько лет назад.

В этой связи два предварительных замечания по рассматриваемому вопросу. Во-первых, все правящие классы стремятся стать наследственными если не по закону, то фа­ктически. Все политические силы обладают, видимо, качеством, которое в физике назы­вают силой инерции. Они имеют тенденцию оставаться на том же месте в том же состоя­нии. Богатство и военная доблесть без труда поддерживаются в определенных семьях моральной традицией и наследованием. Годность для получения важного поста — при­вычка к нему, в определенной степени способность занимать его вместе с вытекающими последствиями — все это гораздо проще достигается тем, кто привычен к этому с детст­ва. Даже когда академические степени, научная подготовка, особые способности, выяв­ленные в ходе проверки и конкурса, открывают доступ в государственные учреждения, тем самым отнюдь не устраняется то особое преимущество для определенных индивидов, которое французы называют преимуществом positions deja prises'. Хотя экзамен и кон­курс теоретически доступны для всех, на деле большинство не имеет ни средств для про­должительной подготовки, ни связей и титулов, которые быстро ставят индивида на пра­вильную дорогу, помогают не двигаться на ощупь и избежать грубых ошибок, неизбежных в том случае, если человек оказывается в неизвестном для него окружении без всякого руководства и поддержки.

Демократический принцип выборов, основанных на широких избирательных правах, может на первый взгляд находиться в противоречии с тенденцией к стабильности, кото­рую, согласно нашей теории, проявляют правящие классы. Однако необходимо отметить, что кандидаты, добивающиеся успеха в демократических выборах, почти всегда те, кто обладает указанной выше политической силой, чаще всего наследственной. В английс­ком, французском и итальянском парламентах часто можно видеть сыновей, внуков, бра­тьев, племянников и зятьев настоящих и бывших членов парламента и депутатов.

Во-вторых, когда мы анализируем наследственную знать, утвердившуюся в стране и монополизировавшую политическую власть, можно быть уверенным, что такому ста-iycy de jure предшествует ста rye de facto. До провозглашения их исключительного наследст­венного права на власть семьи или касты, о которых идет речь, должны твердой рукой взять руль управления, полностью монополизируя все политические силы своей страны в данный период. В противном случае такая претензия с их стороны вызвала бы только си­льный протест и спровоцировала острую борьбу.

Наследственная аристократия нередко начинает хвастаться божественным происхож­дением или по крайней мере происхождением, отличающимся от происхождения управ­ляемых классов и превосходящим его. Такие претензии объясняют весьма научным соци­альным фактом, а именно тем, что всякий правящий класс стремится оправдать свое подлинное осуществление власти, опираясь на какой-либо всеобщий моральный прин­цип. Такого рода претензия выдвигается в настоящее время. Некоторые авторы, исполь­зуя и развивая дарвиновскую теорию, утверждают, что высшие классы олицетворяют верхний уровень социальной эволюции и посему превосходят по своей органической природе низшие. [...] Гумплович утверждает, что социальная дифференциация в совре­менных цивилизованных странах основана на этнологической гетерогенности.

В настоящее время история со всей определенностью свидетельствует об особых способностях и об особых пороках (причем и те, и другие весьма заметны), проявляющи­хся в закрытых или почти закрытых для проникновения извне аристократиях. Древнери­мский патрициат, английская и немецкая знать нашего времени могут служить готовым примером. Однако, используя этот факт или теории, стремящиеся преувеличить его зна­чение, можно всегда возразить, сказав, что индивиды, принадлежащие к этим аристокра­тиям, обладают особыми качествами не столько из-за крови, которая течет в их жилах, сколько в силу такого воспитания, которое развивает в них вполне определенные интел­лектуальные и нравственные качества.

Из всех факторов, учитывающихся при рассмотрении социального превосходства, превосходство в интеллекте менее всего связано с наследственностью. Дети людей, отли­чающихся высоким интеллектом, зачастую обладают посредственными способностями. Именно поэтому наследственные аристократии никогда не защищают свое правление на основе только интеллектуального превосходства, но чаще ссылаются на свое превосходс­тво характера и богатства.

Опровергая данное заявление, утверждают, что образование и окружение позволяют объяснить лишь превосходство умственных способностей, а не различия душевного склада — силу воли, смелость, гордость, активность. Истина включается в том, что соци­альное положение, семейные: радиции, привычки того класса, в котором мы живем, в бо­льшей степени, нежели полагают, влияют на степень развития упомянутых выше качеств. Внимательно присмотревшись к индивидам, которые к лучшему или худшему изменили свои социальный статус и, следовательно, находятся в непривычном для них окружении, мы увидим, что их умственные способности меньше подвержены влиянию по сравнению с моральными качествами. Приобретя широкий кругозор, который дает индивиду образо­вание, если он только не совсем туп, каждый индивид, останется ли он простым служа­щим или станет министром, будет в чине сержанта или дослужится до генеральского зва­ния, будет министром или нищим, неизменно тем не менее останется на том уровне умственных способностей, который дала ему природа. И все же с изменением социально­го статуса и благополучия гордый нередко становится раболепным, раболепие сменяется самонадеянностью, честный по натуре человек приучается лгать или, по крайней мере со­здает видимость честности и покладистости характера. Конечно, верно, что человек, утративший состояние, зачастую приобретает черты покорности, самоотречения и изоб­ретательности, в то время как поднимающийся наверх обретает черты честности и спра­ведливости. Короче говоря, меняется человек к лучшему или худшему, он должен быть исключительно хладнокровным, чтобы значительно изменить свой социальный статус и в то же время не претерпеть изменений в своем характере. По мнению Мирабо, во всяком человеке любое значительное перемещение по социальной лестнице вызывает кризис, ко­торый залечивает все его раны и порождает новые. [...]

8. Наконец, если мы будем придерживаться мнения тех, кто защищает идею исклю­чительной роли наследственности в формировании правящего класса, то следовало бы прийти к заключению, которое выводится из принципа эволюции. Политическая история человечества была бы гораздо проще, чем на самом деле. Если правящий класс действи­тельно принадлежит к другой породе или если качества, обеспечивающие его доминиро­вание, являются прежде всего врожденными, то тогда трудно понять, как, уже сформиро­вавшись, он должен прийти в упадок и утратить свою власть. Отличительные свойства рода чрезвычайно устойчивы. Согласно эволюционной теории, приобретенные родителя­ми качества в их детях становятся врожденными и по мере смены поколений постепенно оттачиваются. Тогда потомки правителей должны бы все более приспосабливаться к управлению, а на долю других классов выпадало бы мало шансов бросить им вызов или попытаться их выжить. Однако сейчас есть множество самых избитых примеров, убеж­дающих всякого в том, что события развиваются отнюдь не в данном направлении.

Мы уже наблюдаем, что с изменением баланса политических сил, когда назревает не­обходимость проявления в государственном управлении новых черт, а старые способнос­ти отчасти утрачивают свою значимость или же происходят изменения в их распределе­нии, меняется и способ формирования правящего класса. Если в обществе существует новый источник богатства, если возрастает практическая значимость знания, если нахо­дится в упадке старая или появилась новая религия, если распространяется новое идейное течение, тогда одновременно и в правящем классе происходят далеко идущие перемены. Кто-то действительно может сказать, что вся история цивилизованного человечества низ­водится до конфликта между стремлением доминирующих элементов монополизировать политическую власть и передать ее по наследству и стремлением расщепить старые силы и возвысить новые; и этот конфликт порождает бесконечные процессы эндосмоса и экзо­смоса между высшими классами и определенной частью низших. Правящие классы неиз­бежно приходят в упадок, если перестают совершенствовать те способности, с помощью которых пришли к власти, когда не могут более выполнять привычные для них социаль­ные функции, а их таланты и служба утрачивают в обществе свою значимость. Так, римс­кая аристократия сошла на нет, когда перестала быть единственным источником попо­лнения числа офицеров высокого ранга, высших должностных лиц. Именно так пришла в упадок и венецианская знать, когда ее представители перестали командовать галерами и проводить в море большую часть жизни торгуя и воюя.

В неорганической природе есть пример такого же рода, когда стремление к неподви­жности, порожденное силой инерции, постоянно находится в конфликте со стремлением к перемене, и все это — результат неравномерного распределения тепла. Каждая из этих тенденций время от времени превалирует в разных регионах нашей планеты, вызывая од­на — затишье, другая — ветер и шторм. Подобно этому в человеческих обществах пре­обладает то тенденция формирования закрытых, устойчивых, кристаллизованных правя­щих классов, то тенденция, ведущая к более или менее быстрому их обновлению.

Восточные общества, которые мы считаем устойчивыми, в действительности не все­гда являются таковыми, иначе, как уже отмечалось, они не могли бы достичь вершин ци­вилизации, чему есть неопровержимые свидетельства. Точнее будет сказать, что мы уз­нали о них в то время, когда их политические силы и политические классы находились в состоянии кристаллизации. То же самое происходит в обществах, которые мы обычно на­зываем стареющими, где религиозные убеждения, научные знания, способы производства и распределения благ столетиями не претерпевали радикальных изменений и в ходе их повседневного развития не испытывали проникновения инородных элементов, материа­льных или интеллектуальных. [...]

Так, мы видим, что в Индии кастовая система укоренилась после подавления буддиз­ма. Греки обнаружили наследственные касты в Древнем Египте, но нам известно, что в

периоды расцвета и величия египетской цивилизации политическая власть и социальный статус не носили наследственного характера. В нашем распоряжении египетский доку­мент, который повествует о жизни военного высокого ранга, жившего в период изгнания гиксосов. Он начал свою карьеру простым солдатом. Другие документы свидетельствуют о случаях, когда один и тот же человек преуспевал на военной службе, в общественном управлении и в церковной иерархии.

Самый известный и, возможно, наиболее впечатляющий пример общества, склонного к кристаллизации, — это общество того периода римской истории, который принято на­зывать ранней империей. Тогда после нескольких столетий почти полной социальной не­подвижности все отчетливее стало просматриваться выделение двух классов — класса крупных землевладельцев и чиновников высокого ранга и класса рабов, земледельцев и городского плебса. Особенно впечатляет то, что государственная служба и социальное положение стали наследственными по обычаю раньше, чем по закону, и эта тенденция в указанный период распространилась очень быстро.

В истории народа может случиться и так, что торговые отношения с иноземцами, вы­нужденная эмиграция, открытия, войны порождают новую бедность и новое богатство, способствуют распространению преимущественно неизвестного ранее знания и проник­новению новых моральных, интеллектуальных и религиозных идей. И опять в результате такого проникновения, или вследствие процесса постепенного внутреннего развития, или же в силу обеих причин может появиться новое знание, или в чести вновь окажутся опре­деленные элементы старого, давно забытого знания, так что новые идеи и убеждения вы­двинутся вперед и опрокинут укоренившиеся, с помощью которых поддерживалась поко­рность масс. Правящий класс также может быть полностью или частично побежден и уничтожен иностранным вторжением или, когда возникают упомянутые выше обстояте­льства, может быть лишен власти с приходом новых социальных элементов, сильных по­литических сил. Тогда, естественно, наступает период обновления либо, если кому-то бо­льше нравится, революции, в ходе которой проявляется свобода юйствий индивидов, часть которых, наиболее пассионарных, энергичных, бесстрашных или просто самых практичных, прокладывает себе дорогу с нижних ступеней социальной лестницы наверх.

Если началось такое движение, сразу остановить его невозможно. Пример индиви­дов, которые начинали с нуля и достигли заметного положения, вызывает честолюбивые замыслы, алчность, новые усилия, и это молекулярное обновление правящего класса про­должается до тех пор, пока не сменится продолжительным периодом социальной стаби­льности. Вряд ли есть необходимость приводить примеры наций, испытавших такие пе­риоды обновления. В наши дни их множество. Быстрое пополнение правящих классов — пораштельное и частое явление не только в колониальных странах. Когда общественная жизнь начинается в таких условиях, а правящий класс находится только в процессе фор­мирования, доступ в него прост. Овладение землей и другими средствами производства не совсем невозможно, но во всяком случае труднее, чем где бы то ни было. Именно по­этому греческие колонии, по крайней мере в определенный период, пыли большим поли­гоном реализации устремлений и предприимчивости греков. Именно поэтому в Соеди­ненных Штатах, где освоение новых земель продолжалось на протяжении всего XIX в. и постоянно создавались новые отрасли промышленности, немало примеров, когда люди, начиная с нуля. добивались известности и состояния, и все это питает в жителях данной страны иллюзию, что демократия реально существует.

Предположим теперь, что общество переходит постепенно от лихорадочного состоя­ния к покою. Поскольку у человеческого существа всегда одни и те же психологические устремления, те, кто принадлежит к правящему классу, начнут обретать чувство солидар­ности с ним. Они все более становятся недоступными, все лучше овладевают искусством использовать к своей выгоде необходимые для достижения и удержания власти качества и способности. Далее, появляется и носящая консервативный характер сила — сила при­вычки. Многие люди смиряются со своим низким положением, в то время как члены определенных привилегированных семей пли классов все более убеждаются в том, что обладают почти абсолютным правом на высокое положение и правление.

Антлогия мировой политической мысли. В 5 т. Зарубежная политическая мысль. ХХ в. Ред. науч. совет: пред. совета Т. Ю. Семигин и др. — М.: «Мысль», 1997.